Времена и дороги

поэма
Часть I
Времена и дороги

В скалистых трущобах блуждающий зверь
Иль смерть повстречает, иль сыщет тропу.
(Махмуд)
Тяжело живется абиссинцам!
(Г.Цадаса)
Времена были незабываемые.
(Ш.Микаилов)

1.

В заснеженном окне встает рассвет,
Уже декабрь, который мне пророчит,
Что к белым журавлям еще короче
Мой путь теперь и возвращенья нет.

Мой алфавит немало пострадал,
Пока до буквы «Ш» от «А» добрался,
Шапи, в календаре моем остался
Листок последний.
Я его сорвал.

Не уцелели башни грез моих,
Их глыбы катятся легко и грозно,
Вниз увлекая трепетные весны,
Любовью наполнявшие мой стих.

Морская ширь все примет без печали,
И с толщей вод сольется толща лет...
Уже декабрь. Пора...
И все же - нет!
К зиме суровой я готов едва ли...

2.

Я не готов, я вовсе не готов,
Я абиссинцам шлю приветы бодро.
И к моему писательскому одру
Не торопите вечности послов.

Пускай я таю, как в ночи свеча,
В моей душе еще немало света,
Еще хочу я странствовать по свету,
Пренебрегая мнением врача.

Нетрудно было изменить маршрут,
Но плох мотор, и колесо пробито...
Куда спешу я колеей изрытой?
Пути такие к счастью не ведут.

Хотел отведать время - не созрело.
Когда созрело - ели без меня,
Когда досталось - выплюнул, кляня,
Я это время, что прогнить успело.

Живу иль нет - не знаю я, не знаю.
Я проиграл любви последний матч.
И, как вратарь, поймавший трудный
мяч,
Свою седую голову сжимаю.

3.

Я стал седым, стал белым от того,
Что сладкие мне боком вышли груши,
Которые с начальством мирно кушал...
Виню себя, и больше никого.

Мне исколола, исколола грудь
Игла уже пустого сожаленья,
О том, что тех, чье место в отдаленьи,
Я приближал, не разглядев их суть.

Как ветка персика, любовь моя цвела,
Пока от града не прогнулась в пояс.
И между нами встал товарный поезд,
Когда меня любимая звала.

Во все вокзальные я бил колокола,
Но замер поезд, как осел на льдине,
Толкал назад, тянул вперед...
Поныне
Стоит состав - железная гора.

Его ль вина - там красный свет горит,
И путь закрыт. Дежурный - в амнезии.
А позади - несчастная Россия
На рельсах, как Каренина, лежит.

4.

А тот, кто обещал на рельсы лечь,
Стал режиссером этого позора.
Его бояр бесчисленная свора
Не собиралась ничего беречь.

Пока кругом неслось на все лады:
Дзержинский, миновало ваше время!
Лукавых мудрецов лихое племя,
Распродало Вишневые сады.

Нам новые законы написали,
И принялись страною воротить,
В два счета все успели растащить...
А виноватых нет... И не искали.

Как партизаны, в Беловежской пуще
Биллиардисты били по шарам.
И разогнали по своим дворам
Пятнадцать неделившихся республик.

Я собираю те воспоминанья,
Как облако - дыхание озер,
И в думе моих мыслей снова спор,
Как вечером на сельском годекане.

5.

Не знаю, я не знаю, что за снег
В горах такое породил ненастье.
Иль это время, полное напастей,
В засаде поджидало, как абрек.

Что за очки у сердца моего? -
Минувшее ясней того, что рядом.
Каким меня окутывает чадом,
Что впереди не видно ничего?

И в небесах не разглядеть уже
Звезду, что вдохновение дарила,
Звезда другая в небе засветила,
Расплатою грозя на рубеже.

6.
Но даже звезды, кажется, мельчают,
Они все дальше от людских невзгод.
Как сестры, что поссорились, и вот -
Друг друга уж давно не навещают.

Похожи на окурки сигарет
Мои давно забытые дороги.
И как бутылок выпитых осколки
Блестят обломки тех беспечных лет.

Тропинки горные похожи на веревки,
Что в скирдах хлеб от ветра берегут.
А мои весны змейками ползут
В сияньи молний с редкою сноровкой.

Змея линяя, сбрасывая кожу,
Становится сильнее и мудрей.
Людская совесть в саже наших дней,
На черных змей становится похожа.

7.

Достоинство таится, точно вор.
Народу много - но людей так мало.
В пыли любовь, и схоронили славу.
Но мы без них - уже не дети гор.

Чины, чины, чины, чтоб вам пропасть,
Честь отдающим кошелькам бездонным.
Пусть знать и челядь сгинут в брани кровной,
Закрыв свою прожорливую пасть.

Летать рожденных ползать научили,
Рожденных ползать - вижу в облаках.
На сделанных из головы ногах
Есть головы, которые ногами были.

Налей мне «белой». В этой кутерьме
Не выпив, не смогу я разобраться.
А так - пойму я что-то, может
статься...
Но вряд ли и она поможет мне.

8.

Прощай, что было, было и прошло,
Закрыли тучи призрачное счастье.
И вот хирург меняет, как запчасти,
Мне сердце. Мол, состарилось оно.

Другое сердце пусть дадут другим,
А мне мое, измученное, ближе.
Оно еще по-юношески слышит
Несбывной страсти сокровенный гимн.

И живописец знает в деле толк:
Чтоб молодым меня увековечить,
Он на мои натруженные плечи
Другую голову по-дружески кладет.

Другая голова - другим нужней.
Им не достигнуть высоты иначе.
Я и за две, за сто голов впридачу
Не соглашусь расстаться со своей.

9.

Прощай и ты, лет наших колесо,
Что целый век старательно скрипело.
Политики мечтают переделать
Глаза мои и уши заодно.

Что я ушами новыми услышу?
Как дуют в горн страны наоборот?
А что замена глаз мне принесет?
Я вряд ли что-то новое увижу.

Уж по утрам рассвет не настает.
А радуга моя в какой темнице?
Вслед за зимой весне пора явиться,
Но май в сугробах снова пропадет.

Как на току упрямые быки
Молотят вкруговую чечевицу,
Все, что могло еще со мной случиться,
Уходит в прошлое, желанью вопреки.

10.

Отцовский возраст я преодолел,
Его глубин поныне не достигнув.
На этом свете многое постигнув,
К его высотам так и не взлетел.

Средь сверстников моих - один Гамид
В Цада остался - сколь ушло народу!..
В аварской поэтической породе
Я старший - биография твердит.

Пусть голова моя - не серебро,
Она не от веселья поседела.
Пусть в голове не золото, но пел я
Не для наград, а веруя в добро.

Как лестница, в неведомую даль
Кровавыми ступенями уходят
Мои стихи.
Что ждет их?
Кто готовит
Им приговор? Я не узнаю, жаль.

11.

Мне Мурсал-Хан не выколол глаза,
Хоть на красавиц я глазел немало.
И губы, как Марин, не зашивали,
Хоть лишнего немало я сказал.

Я пил, но яду мне не поднесли
На чохской свадьбе, как Эльдарилаву.
Я воспевал в стихах Хочбара славу.
Но на костер, как он, не угодил.

Ирчи Казак в цепях попал в Сибирь,
И я там был, но не Шамхалом сослан.
Как Батырай, за пламенное слово
Владыкам я быками не платил.

Без жарких споров я не помню дня.
Я дерзок был, известный был повеса.
Но не нашлось в горах у нас Дантеса,
Который бы хотел убить меня.

12.

Не в восемнадцатом родился я году,
И не успел к зиновьевским расстрелам.
В тридцать седьмом мы дружно гимны пели,
Мальчишки, не понявшие беду.

В сорок девятом были рукописи целы,
В космополиты я не угодил.
С авангардистами я тоже не дружил,
И кулаками вождь в меня не целил.

Нет, не Махмуд я. Нет, я не Махмуд,
Свою Муи не похищал я тайно.
Я, с Патимат увидевшись случайно,
Почувствовал - ее мне отдадут.

Вокруг не замечая ничего,
Какое счастье мне она дарила!..
Мюрид любви - она меня хранила
Как подданного сердца своего.

13.

Я разные увидел времена -
Каким был Сталин до и после смерти...
Каких вождей сдувало легким ветром,
«Кузькина мать» - и та не сберегла.

Сменил Хрущева Леонид Ильич,
Грудь в звездах - точно коньяка бутылка.
«Процесс пошел...». Пришла другая клика.
Мне перемен тех странных не постичь.

Вы бросьте в море тысячи цветов,
На дне его лежат мои мечтанья.
Пусть памятник несбывшимся желаньям
Летит по небу выше облаков.

Вопросов сотни, сотни их во мне,
Ответы на которые не знаю.
И до сих пор еще не понимаю
Как уцелел я в злые годы те.
Похожие статьи:
{related-news}
Добавить комментарий